Перепечко Николай Степанович

         Perepe4koВоскресным днем за столом в уютной квартире Николай Степанович Перепечко знакомил меня с семейным фотоальбомом и с гордостью называл имена инженеров — до­чери Ларисы и сына Юрия. Миловидная жена Вера Николаевна подавала зеленый чай.

         Хозяину 84 года. Среднего роста. Голос туговатый. Николай Степанович — инвалид войны, член городского совета ветеранов. Вырос в семье, где было девять детей, и рано осиротел. Отец приучил его к трудолюбию и честности. До войны работал директором школы и инспектором роно на Орловщине, после войны в г. Новозыбкове в ж/д школе.

         В годы Великой Отечественной войны в пехотных войсках прошагал до Берлина. О его боевых заслугах говорят награды на кос­тюме, который он надевает, когда идет на встречу с учащимися: орден Боевого Крас­ного Знамени, три ордена Отечественной войны, орден Красной Звезды, медали «За взятие Берлина», «За взятие Кенигсберга», «За освобождение Варшавы»…

         Ароматный чай располагал к воспомина­ниям:

         — Начинал войну рядовым солдатом в 4 стрелковой дивизии на Западном фронте. В бою под с. Буйновичи Мценского района с трехлинейкой ходил в штыковую атаку. Пос­ле длительного лечения в г. Загорске осво­бождал Унечу и Новозыбков.

         Преодолев глубоко эшелонированную обо­рону противника в кровопролитных боях под Гомелем, мы вышли к реке Сож. За рекой на высоком берегу в парке виднелся дом Паскевича, возле которого немцы оставили не­большой заслон. Они надеялись, что мы не рискнем форсировать реку. Сверху до нас доносились насмешки фрицев: «Плыви, Иван, в гости!»

         Но в решающий час штурма Гомеля нашими войсками, взвод, которым я командовал, полу­чил приказ — форсировать Сож и атаковать про­тивника с тыла: в деревне сняли со всех сараев и домов ворота, двери, ставни, сорвали с полов доски, смонтировали из мелких бревен плоти­ки и на этих подручных плавсредствах ринулись в реку, навстречу прицельному и густому огню противника. Штурм был неожиданным и таким напористым, что фашисты бежали…

         Потом штурм Варшавы, Кенигсберга…

         Моя фронтовая дорога пропитана солдат­ской кровью и усеяна братскими могилами. В школе дети спрашивают: «А трудно было? Страшно?» Признался: «Очень трудно и страш­но!» Но не рассказал, когда вел в атаку роту под Варшавой, ударило в грудь — упал. Солдаты ушли вперед. Медсестра ножницами располо­совала на мне взмокревшую от крови гимнас­терку. Я привстал. Кровь текла из раны на гру­ди. Затуманилось в глазах. Это был в моей жиз­ни самый страшный день. Ведь у человека одна жизнь. Перевязывая бинтами мою грудь, сест­ра утешала: «Товарищ лейтенант, ты сильный. Мы еще встретимся под Берлином».

         Спасибо, ее слова сбылись.

         Переносить тяготы, лишения и опасности фронтовой жизни помогало понимание святос­ти цели, ради которой я сражался с врагами Родины.

         Незабываем последний бой. В то время я исполнял обязанности начальника штаба стрел­кового батальона. Штурмовали Потсдам. Наше­му батальону преградил дорогу пятиэтажный кирпичный дом мрачного вида. Он вытянулся на перекрестке пяти улиц. Немцы нашпиговали его автоматчиками и оружием. Противник стрелял из окон всех этажей. Под прикрытием батареи 76 мм пушек наши автоматчики должны были сломить сопротивление противника. Вдруг на КП появился командир батареи Розин:

         — Товарищ начальник штаба, надо дать от­бой! Снайперы перебили весь личный состав.

         — Что?!! — крикнул я в исступлении. Ты не видишь, что на третьем этаже развеваются сиг­нальные флажки наших автоматчиков. Если пре­кратим натиск, нашим конец. Орудие цело?

         — Да!

         Связному телефонисту даю команду пере­дать в штаб полка, что Перепечко лично ведет бой из орудия.

         — За мной!

         Прихватил с собой и переводчика. Картина около орудий была удручающей. Лежали уби­тые. Раненые, истекая кровью, кричали, стона­ли. Отнесли убитых в сторону, сам стал у ору­дия. Командир батареи и переводчик подно­сили снаряды и заряжали орудие. На офицер­ских курсах я познакомился с 76 мм орудием. Замечательное орудие. Минут десять я вел прицельный огонь по окнам второго и четвер­того этажа. В окнах стали выбрасывать белые простыни. Прекратив огонь, я подал приказ через переводчика в рупор:

         — Приказываю огнестрельное оружие вы­бросить в окна. Офицерам построить личный состав в две шеренги и попарно выходить из дома. При выходе бросать холодное личное огнестрельное оружие. Жизнь гарантируем.

         Не прошло и пяти минут, как из дома пова­лили пленные с поднятыми руками. Их было более ста. Командиры взводов принимали пленных и конвоировали к штабу полка.

         Телефонист передал в штаб полка: «Сопро­тивление противника сломлено. Дороги на пять улиц свободны».

         Наша боевая техника и люди хлынули по улицам вперед. К КП подъехал старый гене­рал Заикин. Адъютант вызвал меня на улицу. Я доложил о результатах боя. Генерал всегда ездил с тросточкой. Он вылез из машины и обратился к адъютанту: Триша, посмотри, какая там есть у нас высшая награда?»

         Старший лейтенант Перепечко, за опе­ративное выполнение боевого задания объяв­ляю благодарность и от имени Президиума Верховного Совета СССР награждаю орденом Боевого Красного Знамени.

         — Служу Советскому Союзу!

         — Если бы ты не взял сейчас этого дома, я бы тебя и мертвого расстрелял, — погрозил генерал тросточкой. Вокруг гремел бой.

         — Товарищ генерал, патроны надо беречь. Немцы еще здорово сопротивляются.

         — Сынок, это последний бой.

С.Лузик,

председатель городского совета ветеранов ВОВ